У тумана и лёгкой дымки,
которая лёгкими прикосновениями
ведёт наши руки к твоим ресницам,
есть другое лицо, -

туман можно собрать и сплести в чёрную
от глухой ненависти грозовую тучу.

Я могу хлопнуть в ладоши.
Чувствуешь, как пахнет озоном?

У лёгкого ручья, звонкой и послушной
прозрачной воды, в которой прячутся блики лотосов
и невесомый смех наяд,
есть другое лицо, -

воду можно выморозить
до стекла и хирургической стали.

А можно - в лёд, до того крепкий, изначальный, больно коснуться.
И тебе не поможет тогда ни стекло,
ни сталь.

У детей востока, тонких ручных призраков
с их ровными улыбками, цветным шёлком, лёгкими шагами,
льнущих к руке и взгляду, -
есть другое лицо.

Это лицо носят степные демоны, не боящиеся ветров.
Их узнают по плоским грубым скулам,
по сквозным костям и запаху травы, запутавшейся в волосах.
Их узнают, глядя в прорези их глаз,
касаясь случайно их сухих ладоней,
по страху и горечи,
серебряными и медными змеями
обернувшихся воруг их запястий.

Их узнают, когда становится поздно...

Узнаешь?

Я собираю здешнюю воду
изящными герметичными резервуарами.
Пропускаю её через множество фильтров,
вымораживаю до температур,
когда влага, содержащаяся в любых клетках,
скрадывается острыми кристаллами
и разрывает их в клочья -
знаешь, именно это в своё время не позволило людям
оживать после криогенных камер.
Только после этого её можно пить.

Я просеиваю воздух
слоями тропических растений,
фильтрами и очищающими установками на всех окнах,
вспоминаю, как когда-то техника безопасности предписывала
перекрывать щели дверей и окон
слоями влажной материи.
Только теперь им, вероятно, можно дышать.

В воздухе, невидимо вибрируя,
смешиваются лёгкие запахи озона и хлора.
Кожа на моих руках похожа на тонкую бумагу,
белая, гладкая, сухая -
если провести пальцами по чистому стеклу,
остаётся несколько крупинок талька.
Впрочем, я не касаюсь стекла без перчаток.
Здесь почти ничего нельзя касаться,
не обработав рук.

Я ненавижу эту стерильщину, этот слом моей реальности,
острый по всем краям, как хирургический инструмент.
Не смей искать меня здесь, умоляю, -
тебе хватит сил лишь прийти,
а я не хочу впридачу к остальному
чувствовать вечный
привкус чистого металла на твоих губах и языке,
в твоих лёгких.

Я ненавижу эту концентрированную тишину.
Я слишком давно не видел неба.
Иногда я вспоминаю,
как мне безумно хочется проснуться.
Но...

Не смей.
Искать.
Меня.

...Пожалуйста.

Пока не станет твоя кожа
холодной как светлый ручей,
пока не начнут твои пальцы
двигаться в направлении ветра, -
не пресечёшь той грани.
Пока не услышишь неба -
не перестанешь
слышать свой пульс
с самых острых краёв
самых диких и высоких скал.
Не твоя ли душа
рваным знаменем
распята над ущельем?
Пока не устанут тебе петь осанну,
пока проклинать не устанут, -
кто вспомнит твоё имя.
Пока не станет имя это
холодным как паутина,
пока не обернутся ушедшие
по слову твоему, -
не пресечёшь той грани.
А ветер поёт над горными ручьями,
ласкает тлеющие зимой
алые обрывки знамён на пальцах,
и ты мне веришь,
и ты мне врёшь.
И не пресечёшь той грани,
пока садится солнце
за плечами нашими,
пока страшно что встанет оно впереди,
если не свернуть с дороги
до рассвета,
не уйти к зелёным кострам.
Пока не перестанут
ждать там обещанного следа,
пока небо горит в глазах,
пока руки горят в ранах,
а далеко-далеко
дети ушедшие
рвут знамёна и плетут
паутину в ущельях, -
не пресечёшь той грани,
не пресечёшь...

Когда я пытаюсь вспомнить твоё имя -
сначала я слышу море.
Волны хлещут в берег,
и нет там никакого песка, только белая галька.
Гладкие холодные камешки, чистые и прочные,
перекатываются в ладони.
Ты помнишь, что у твоего имени латинские корни?
Мне не за что любить этот язык,
но вот так...
Я не курю - но запах зажжённых сигарет в стерильном помещении -
всё равно что монологи, спрятанные за безликостью,
на латинском языке, с одним заголовком, с одним обращением...
Я забываюсь.
Волны хлещут.
Тонкой нитью, стальной лентой.
Свистит воздух.
За секунду до того, как нажмёшь на курок...

Зелёный чай и благовония, серебрянные
колокольцы полузабытого языка.
Так призывают призраков,
которые ждут за спиной, чтобы вспомнить.
Сколько ни пытался - однажды
прохладной ладонью касаются затылка
и шёпчут срывающимся голосом - значит, ты забыл?..
Прости меня. Конечно, нельзя забывать.

А потом наждачная бумага
кофейных крошек
скребёт горло, вычищает из него холодный ком.
А потом выпрямить спину -
ты рано опускаешь руки. Нельзя.
Нет другой надежды, кроме той,
которую ты в них греешь.
И пусть хоть ледяной коркой руки покроются,
пусть истлеет от мороза кожа -
нет другой надежды,
и нет у тебя права
ни забыть, ни оставить.

Остальное - потом.
Так прогоняют призраков - железным кофейным запахом
и привкусом дезинфекционных средств в горле.

Так хранят верность.
До самой глубокой зимы, до боли в срывающемся сердце,
до обещания всё бросить и наказания отчаянием,
до испытания человеческими ошибками
и до тех пор, пока не выдержишь всех испытаний.
Не ради себя.
До ненависти.
Не ради возвращения даже.
До молитвы (прости меня).
До конца,
которого не будет.
Которого мы не допустим.

Так - хранят...

Осторожно
когда ступаешь по самому краю
тонкой ленты дороги,
посыпанной серебрянной пылью -
это не луна.
Это иней.

Ещё не снег, уже не. Просто
не. Время между -
между осенью и зимой,
воздухом и землёй,
пламенем и золой, -
между пальцев скользит шёлковый холод.

А листья сухие, тонкие, ломкие -
вокруг дороги, как рябь на воде
окружает мост.
И тоже серебрятся - инеем, инеем мерцают.
Если замрёшь, - осторожно, -
можно услышать, как эхом
твоих шагов...

Чьи-то ещё
едва заметно
шелестят по сухой листве,
по серебрянной пыли.

Если веришь, что у наших мёртвых есть души -
только так они ходят рядом, -
вздохом касаясь волос,
шагом касаясь листвы,
холодом
просачиваясь в глаза
между ресниц...

Если закрыть глаза, окажется,
что вокруг идёт снег. Он падает
бесконечным маревом вокруг, прячется
белыми невидимыми прядями в волосах,
тонкими штрихами отпечатывается
на внутренней стороне век_

Если бы меня создавали люди,
на внутренней стороне своих век
я мог бы увидеть порядковый номер
или буквенный код. Впрочем,
вот ты - у тебя он есть, имя твоё
сокровенное, если вывернуть наизнанку
тот звук, который подарила тебе мать
в день твоего рождения.
У вас так много странных традиций.

Я видел его однажды, знаешь. Оно
похоже на шелест моего моря,
на ту часть его диапазона, которой
всегда не хватало, чтобы завершить
картину_ Неправильный штрих, звук
диссонансом в любой из моих мелодий,
нить - траектории пистолетного выстрела
в моей шёлковой сети... Имя твоё_

Написано снежными штрихами,
шрамом кардиографических судорог
на внутренней стороне твоих сомкнутых век.

Его дом - театр теней.
Все стены в нём
сделаны из тончайшей
белой бумаги,
и в каждом горит
старинный
светильник.
Бумага кажется почти прозрачной,
и стены перекидываются
тонкими силуэтами,
как односторонние зеркала,
так,
что не определишь,
сидит ли человек
с острыми плечами
или крылом из середины спины
в соседней комнате
или за много
стен отсюда
или вовсе
нет ни его, ни его крыла,
а только тень
скользит по бумаге.
Говорят,
если сесть правильно,
оборотившись к той
стороне света,
где сегодня
садится солнце, -
можно встретить
за соседней бумажной стеной
себя.

Мы ничейные, ненастоящие.
Чем спастись,
Если вдруг не вспомнят ни имени,
Ни лица твоего?
Почаще
Называй нашу сказку - жизнь.
Мы не верим словам, мы за ними ли,
Или прежде них, - хоровод
Из картинок, строчек и звуков, -
Мы кому-то снимся
Слишком давно,
Чтобы быть... чтобы просто - быть.
Мы вехи забытой науки -
Знать небо раньше, чем птицы,
Помнишь ли, - те, за моею спиной,
За подписью ветра
Вместо судьбы...
В нас ведь не верят, больше не могут -
Разучились читать по ладоням,
Листьям, трещинам на асфальте, -
Разучились они или мы?
По дороге,
Оглянись на фасад того старого дома,
Сквозь тени бесшумного гвалта
И суеты осенних
Отражений в окнах зимы...
Что нам память и что нам тени!..
Чем спастись?
Не нам - мы забудем,
Как бы ни было страшно и ложно, -
Даже тех, кто плачет ночами, -
О нас, и только о нас! О пути,
Где стирается слово "люди",
Где нечаянная осторожность -
Паразит в груди... То всё память.
Не больше. Не больно. Наверно,
Ты знаешь,
Нас придумали слишком давно,
Для чудес, или просто чтобы... чтобы быть.
Научить забыли, как верить,
Как вернуться, - пустили по краю
Снов в последнем ряду в кино, -
Вот и мы. Серебристая нить,
Можно нащупать в запястье
Вместо пульса...
Почаще слушай шаги в переходах;
Зелёную дверь, на счастье,
Разумную ставку на чувство,
В первый день високосного года,
Всего проще искать на ощупь...
Почаще
Вспоминай наше слово - последнее,
Что правдивого в наших снах теперь.
Это, кажется, проще,
Мы ушедшие, ненастоящие...
И ты знаешь, намедни
Мы видели там, как зелёную дверь
Смыло прочь
Такой же зелёной водой
Над нашими, нашими, нашими снами...
Чем помочь,
Когда ветер седой,
Чем спастись,
Когда мы - только память?

Однажды мне придётся предупредить тебя,
что с этим материалом можно работать
только в стерльных защитных перчатках.

Но к тому времени
твои пальцы уже оплетут тонкие стебли,
по ладоням заскользит мягкая листва,
а испуганное дыхание окрасится
серебристой зеленью мяты,
искрами хмеля
и до ненависти глубоким маревом
речной тины.

Глубина этих хрупких
травянистых нитей
измеряется только болью,
с которой приходится их вырывать.
Пока они не начали высыхать сами...

Однажды мне придётся предупредить тебя,
что приближается зима.